Az Nevtelen (Az Nevtelen) wrote in ru_history,
Az Nevtelen
Az Nevtelen
ru_history

Categories:

Радек о Парвусе


Радек К.Б. Парвус. // Портреты и памфлеты. М.-Л., 1927, с. 127-132
{с. 127}
ПАРВУС

   В Берлине скончался от удара, в возрасте 55 лет, Гельфант-Парвус. Молодое поколение знает это имя, как имя предателя рабочего класса, как имя не только социал-патриота, но человека объединяющего в своем лице вдохновителя германской социал-демократии и спекулянта. Но старое поколение революционеров, старое поколение русских социал-демократов и участников рабочего движения Германии помнит Парвуса другим, помнит его, как одного из лучших революционных писателей эпохи II Интернационала, Парвус — это часть революционного прошлого рабочего класса, втоптанная в грязь.
   Он родился в 1869 г. на юге России и, поработав там в революционных кружках, попал молодым студентом в Швейцарию, где поступил в университет. Скоро обратили на себя внимание статьи его, появлявшиеся, под псевдонимом Унус, в научном органе германской социал-демократии, в «Нейе Цейт» [Die Neue Zeit]. Переехав в Германию, Парвус издает «Саксонскую Рабочую Газету» [Sächsische Arbeiter-Zeitung], дрезденский орган германской социал-демократии. Эта газета под его редакцией являлась первой и притом блестящей попыткой постановки революционной ежедневной марксистской газеты. В этой газете в первый раз после Маркса и Энгельса давалось действительно марксистское объяснение мировых событий.
   О Парвусе можно сказать, что он в первый раз после Маркса и Энгельса обратил внимание рабочего класса не только на то, что происходит на заводе и в парламенте, но и на то, что происходит на мировом рынке, что происходит в колониях. Русский читатель может еще теперь в работе его «О мировом рынке и аграрном кризисе», изданной, если не ошибаюсь, в 1896 г., найти образчик глубины марксистского анализа молодого Парвуса.
   Парвус первый обратил внимание на новое явление 90-х годов — на громадный рост профессиональных союзов, и сумел увидеть в этой массовой организации пролетариата, связанной с ежедневной борьбой рабочего класса, великий рычаг революционного движения. В работах Парвуса, посвященных профессиональному движению — они перепечатаны в изданной в 1906 г. в Петербурге книге его «В рядах германской социал-демокра- {с. 128} тии», — читатель найдет образчик марксистского отношения к профессиональным союзам: связь их с экономическими переменами страны и с революционными задачами рабочего класса. Когда в 1896 г. саксонская реакция, испугавшись роста рабочего движения в красной Саксонии, этом рабочем муравейнике, отняла у пролетариата избирательное право в саксонский сейм, Парвус первый в германской социал-демократии поставил на очередь вопрос о всеобщей забастовке. Изгнанный, как русский, из Саксонии, он переезжает в Мюнхен, где начинает издавать газетную корреспонденцию: «Из мировой политики». Если когда-нибудь будут переизданы эти статьи Парвуса, публикуемые им в продолжение многих лет, то они дадут блестящую картину рождающегося империализма и боев революционного крыла социал-демократии с зарождающимся реформизмом. Статьи Парвуса против реформизма были глубже статей Каутского по силе анализа этих мещанских идей. Но больше еще, чем глубиной анализа, они отличаются от статей Каутского революционной энергией, размахом, революционными перспективами. Это не статьи начетчика, сравнивающего учение с учением, а статьи смотрящего далеко революционера, ищущего за идеями движущие их социальные силы! Парвус видел в реформизме, как он выражался в одной из своих статей, национал-либеральную рабочую политику, т.-е. полное предательство революционного рабочего класса из-за крох, падающих со стола буржуазии.
   Когда создавалась «Искра», ее издатели пригласили Парвуса к сотрудничеству. Статьи его по мировой политике, по русским финансам — они перепечатаны в книге «Россия и революция», появившейся в 1906 г. в Петербурге — украшали этот боевой орган русской социал-демократии, принадлежавший к лучшему, что знала мировая публицистика пролетариата.
   Когда начался раскол русской социал-демократии, Парвус стал на сторону меньшевиков. Как это случилось, — об этом поговорить стоит, для того, чтобы вдуматься в причины, почему многие революционные марксисты этого времени не могли понять революционного смысла организационной теории Ленина. Парвус не знал русского рабочего движения из практики. Он эмигрировал раньше, чем оно началось, как массовое движение. Организационная теория Ленина была выкована на наковальне молодого русского пролетариата, выступившего стихийно на борьбу с капиталом и царизмом. Ленин, объединявший в себе глубочайшее марксистское образование с громадным практически-политическим смыслом, обобщил эти потребности и создал науку о железной централизованной партии, каковая была нужна русскому пролетариату для того, чтобы сбросить гнет царизма и приготовиться к борьбе за коммунизм. Ленин, выросший не только в потоме рождавшегося русского рабочего движения, но и среди русской революционной интеллигенции, видел наглядно {с. 129} что эта интеллигенция, читающая и пропагандирующая марксизм, является в большинстве своем мелкобуржуазным осколком буржуазии, и что марксизм она принимает, как идеологию, объясняющую необходимость перехода России к капитализму, а не как науку о борьбе с капитализмом. Партийная организация была для Ленина не только железным корсетом, объединяющим передовиков рабочего класса, но и стеною, которая должна была отделить от колеблющейся по нутру своему либеральной интеллигенции, идущей в данный момент под знаменем марксизма.
   Парвус, выросший политически в рядах германской социал-демократии, с ее широкой организацией, принимающей всякого и всех, видел в демократически-построенной организации единственную возможную форму организации, позволяющей пролетариату осознать самого себя. Он, как многие другие, не понял различия организационных форм мобилизации пролетариата в стране с демократическими свободами и в стране господства царизма, где вообще все разговоры об «европеизации» рабочего движения кончались ничем, открывая только путь мелкобуржуазной интеллигенции к руководству пролетариатом.
   Но когда начали выкристаллизовываться различия между меньшевиками и большевиками в области политики, Парвус шарахнулся от меньшевиков. В то время, когда они из своей оценки движущих сил революции в России метили к союзу с либеральной буржуазией, ему политический опыт западноевропейского рабочего движения не позволял верить в революционную роль буржуазии в такой стране, как Россия, где капитализм уже подвинулся очень далеко и создал молодой, бурный революционный пролетариат. Но снова Парвус не сумел посмотреть на Россию без европейских очков. В Западной Европе мужик играл роль консервативную. Самостоятельной политики мужик на Западе не вел. Поэтому Парвус не дооценивал революционных возможностей крестьянского движения в России. Это непонимание революционной роли русского крестьянства объясняет лозунг Парвуса: «Долой царя, а правительство рабочее» (он является автором этого лозунга) и концепцию «перманентной революции». Видя надвигающуюся в России рабочую революцию и не видя в крестьянстве ее союзника, он спасался от меньшевистских выводов, от искания коалиции с буржуазией прыжком в воздух: приисканием в скором будущем, в короткий срок, союзника для русского пролетариата в революции западноевропейского пролетариата, в котором тогда революционные тенденции были еще очень слабы. Таким образом, его теория базировалась на недооценке собственных сил русской революции и на переоценке темпа развития революции на Западе. Ленин, который в это время очень высоко ценил Парвуса, был вполне прав, отклоняя решительно его теорию.
{с. 130}
   В 1905 г. Парвус отправился нелегально в Россию и был после ареста Хрусталева-Носаря председателем Петроградского Совета. Арестованный на этом посту и сосланный, он бежал из ссылки и вернулся в конце 1907 г. в Германию. Вернувшись, он написал свою блестящую книгу: «Колониальная политика», которая принадлежит к лучшим работам марксизма, посвященным империализму. Эта книга была апогеем Парвуса как революционера.
   С этой книги, после которой он издал еще работу о банках и социализме (значительно слабее) и ряд прекрасных брошюр о революционном социализме, начинается падение Парвуса. Причины этого падения были заложены в личных качествах этого незаурядного человека. Этот страстный тип эпохи ренессанса не мог вместиться в рамках спокойной германской социал-демократии, в той социал-демократии, в которой, после падения волны русской революции, революционные тенденции пошли на убыль. Ему нужно было или крупное дело, или... новые ощущения.
   Парвус бежал от вырождающейся германской социал-демократии в Константинополь, где только-что победоносно кончилась молодая турецкая революция. Изучение империализма привело его к убеждению, что новый крупный толчок для рабочего движения придет с Востока. Еще в Германии он дал блестящий очерк движущих сил китайской революции. Из Копстантинополя он начал писать замечательные характеристики турецкого освободительного движения. Но атмосфера Константинополя погубила его.
   Он сблизился с турецкими кругами и начал печатать в правительственном органе «Молодая Турция» прекрасные боевые статьи против всех проделок финансового капитала в Турции. Его первая статья начиналась очень характерно: «Пишущий эти слова — революционный марксист».
   Эти его статьи обратили на него внимание финансовых кругов. Они пытались купить этого глубокого знатока финансовых вопросов, который мог сделаться им опасным. Мы не имеем никаких данных утверждать, что Парвус продался им тогда, но он вошел во всякие сношения с русскими и армянскими дельцами в Константинополе, которым служил советом, зарабатывая на этом крупные деньги. Имея всегда тягу к широкой жизни, он начал теперь жить, разбрасывая деньги направо и налево. В начале войны он заработал первые миллионы на поставках хлеба в Константинополь.
   Не подлежит ни малейшему сомнению, что это выбило его из колеи и повлияло на идейную позицию, занятую им в великом кризисе социализма. Но и в его идеологии были налицо элементы, которые толкали его к социал-патриотизму. Неверие в самостоятельные силы русской революции толкнуло его к мысли, {с. 131} что не важно, кто разобьет царизм: пусть это сделает Гинденбург. Русские рабочие используют поражение царизма. А что сделают германские рабочие перед лицом победоносного германского империализма? На этот вопрос Парвус отвечал: война настолько ухудшит положение германских рабочих, что они поднимутся и справятся со своими Гинденбургами. Он не понимал только одного — что для этого нужно еще одно условие: чтобы германская социал-демократия подготовляла восстание рабочего класса вместо того, чтобы развращать его массы социал-патриотической проповедью. Не понимал, или уже не мог понимать, застряв в трясине буржуазной жизни.
   Вернувшись из Константинополя в 1915 г., Парвус пытался завязать сношения с Лениным и Розой Люксембург. Получив от них обоих и от Троцкого ответ, что он предатель и что с ним не может иметь никаких политических дел революционер, Парвус покатился безудержно по наклонной плоскости. Журнал «Колокол» [Die Glocke], который он начал издавать, начал с критики оппортунистического прошлого социал-демократии, дабы кончить в той же самой статье проповедью поддержки войны.
   Во время войны Парвус был одним из главных советников Центрального Комитета германской социал-демократии. Одновременно он занимался громадными коммерческими делами, на которых заработал большое состояние. Был еще один момент в его жизни, когда он думал, что спасется из грязного болота, в котором тонул. Когда пришли известия об Октябрьской революции, он приехал от имени Центрального Комитета германской социал-демократии в Стокгольм и обратился к заграничному представительству большевиков, предлагая от имени пославших его, в случае отказа германского правительства заключить мир, организовать всеобщую забастовку. В личном разговоре он просил, чтобы после заключения мира ему было разрешено Советским правительством приехать в Петроград; он готов предстать перед судом русских рабочих и принять приговор из их рук, он убежден, что они поймут, что он в своей политике не руководился никакими корыстными интересами, и позволят ему еще стать в ряды русского рабочего класса, чтобы работать для русской революции. Приехав в Петроград с известиями о положении в Германии, я передал Ильичу и просьбу Парвуса. Ильич ее отклонил, заявив: нельзя браться за дело революции грязными руками. Как видно из брошюры Парвуса, изданной после брест-литовских переговоров, он думал, что большевики пойдут на сделку с германским империализмом, и что ему, окруженному ореолом человеку, который помог заключить компромиссный мир, удастся еще сыграть крупную роль в русской революции. Это была уже мечта политического банкрота.
   В последние годы жизни Парвус не принимал участия даже в социал-демократическом движении и был занят полностью {с. 132} своими коммерческими делами; его политическая роль состояла во влиянии на Эберта. Он расходовал значительные деньги на ряд социал-демократических издательств, но сам в них участия не принимал; политически он совершенно опустился. Он сказал несколько лет тому назад: «Я Мидас наоборот: золото, к которому я прикасаюсь, делается навозом».
   Конец Парвуса как спекулянта является как бы глубоким символом вырождения II Интернационала. Вся политика II Интернационала, начавшего с революционных решений — праздника 1 мая — и кончившего поддержкой замаранного кровью и грязью капитализма, нашла выражение в лице этого человека, начавшего, как великий революционный писатель, и кончившего в болоте спекуляции и в роли советника Эберта — президента кровавой капиталистической республики, республики дельцов, республики без республиканцев, республики, гноящей в тюрьмах лучших сынов рабочего класса.

Октябрь, 1924 г.

[Очерк впервые был опубликован в газете Правда, № 285, 14.12.1924, с. 2]


Радек К.Б. Интернационал г. Бармата. // От Бебеля к Бармату. Как германская социал-демократия стала партией взяточников и спекулянтов. М.-Л., 1925. с. 25-36
{с. 28}
   Вспомним знаменитую историю с датским углем. Германия поспешила ограничить вывоз угля, необходимого ей самой для продолжения войны. На этой почве в Дании возник острый угольный голод, которым Англия воспользовалась, чтобы поставками антрацита усилить свое политическое влияние. Немецкая демократия решила вмешаться. Парвус, только-что перекочевавший из Константинополя в Копенгаген, только-что превратившийся из революционера в военного спекулянта, заключает с датскими профсоюзами особое соглашение, в силу которого Германия поставляет рабочим организациям уголь по более низкой цене. Профсоюзы наживают огромные деньги; датская c.-д., теснейшим образом связанная с ними, закрепляется за германофильской партией. Собственно говоря, немецкая верность Борбьерга [Frederik Borgbjerg] или папаши Штаунинга и без того не внушала никаких сомнений, но — «прошитое дважды носится лучше» — их чувства получили крепкий фундамент, в виде нескольких миллионов крон, приобретенных датскими профсоюзами на угольных поставках. Перенеся, таким образом, защиту отечества на датскую почву, Парвус стремится проникнуть в самое сердце врага. Шведская социал-демократия была известна своими французскими симпатиями. Г. Брантинг любил два отечества с одинаковым пылом — и шведское, и французское. Здесь не место углубляться в природу этих чувств, под которые проворный Парвус решил подкопаться. В 1917 г. он и с шведскими профсоюзами успевает заключить небольшое угольное соглашение. «Профсоюзы ближе к реальной действительности, чем {с. 29} политические партии»,— это знали еще старые оппортунисты.
   Золото в кошельке никогда не теряло для них своего значения, и Парвус очень искусно подвел свою золотую мину под престол, на котором восседал пышноусый друг французов. Не знаю, насколько в дальнейшем успел этот делец, так как в октябре 1917 года я уехал в Петроград и не имел возможности до конца наблюдать за этими махинациями. Да это и не важно.
   Стратегия учит: тот, кто окружает, подвергается опасности быть окруженным. В применении к данному случаю можно сказать: «Кто подкупает, рискует быть подкупленным». Можно быть о германской социал-демократии какого-угодно мнения, но несомненно, что в начале войны ее вожди, при всем своем политическом разложении, еще не извлекали никаких материальных выгод из своего политического грехопадения. В 1914 году руководящая верхушка партии уступила империализму и по любви, и из страха. Но, постепенно втянувшись в растление рабочих масс, как у себя дома, так и за границей, и она протянула руку за грешной наградой.
   Первые случаи личного подкупа неизбежно вытекают из сделок, подобных знаменитому угольному делу датских профсоюзов. Не говоря уже о том, что сам Парвус орудовал в качестве правоверного германского социал-патриота и спекулянта одновременно. Вожди немецкой социал-демократии участвовали в его барышах, хотя и не в такой грубой форме, как это позже вошло в практику между Барматом и государственным канцлером Бауэром. Не подлежит сомнению, что между Парвусом и Эбертом, Шейдеманом, Хэнишем и как их всех зовут не было заключено никакого определенного условия насчет дележа добычи. Достаточно того, что Парвус стал благодетелем и меценатом немецкой, социал-демократии, что половина {с. 30} партийных журналистов пошла работать в «Колокол» — орган, основанный на его спекулянтские доходы, с непомерными гонорарами которого не могла соперничать ни одна партийная газета. В скудные годы войны и построчные эти становятся важным подспорьем в бюджете правящей верхушки германской социал-демократии. Вот маленький образчик того, как высоко этот литературный промысел ценился крупными писателями партии. Конрад Хэниш — до войны растяпа, а впрочем, честная шкура, — после долгих усилий занял редакторское кресло «Колокола». Ноябрьская революция сделала его своим министром народного просвещения, однако, Хэниш благоразумно сохранил за собой пост редактора. Он справедливо полагал, что гонорары «Колокола», во-первых, крупнее, а во-вторых, надежнее доходов прусского министра. Министры, увы, испаряются во время революций, как роса на солнце, только «Колокол» мог стать тем гранитом, той бронзовой скалой, на которой Хэниш полагал воздвигнуть здание своего благополучия. На-ряду с гонорарами «Колокола» и «Издательства социальных наук», которые стали одной из форм участия немецкой социал-демократии в спекулянтских барышах, Парвус изыскал способы, чтобы доставить вождям социал-демократии вещественные доказательства своего дружеского благоволения. Война заставила товарное хозяйство временно вернуться к формам хозяйства натурального. Так гласят все экономические трактаты о войне и временах инфляции. Если кому-нибудь некогда перелистывать эти пыльные книги пусть вспомнит, что в любой блокированной стране за 2 фунта сливочного масла можно было купить самую безукоризненную добродетель, ибо масло в те дни являлось товаром более редкостным, чем целомудрие. Парвус же доставлял не только превосходное масло, но и бесподобный сыр. Его компаньон Склярц, снабжен- {с. 31} ный дипломатическим паспортом, каждую неделю целыми чемоданами возил через границу для своих друзей-социалистов эти скромные знаки любви и дружбы. Какие бы дела ни приводили в Копенгаген Шейдемана, Эберта, Брауна или Легина, они неизменно останавливались в загородной вилле Парвуса, где умели чествовать спасителей отечества. Маститый «марксистский» теоретик социал-патриотизма Куно не раз облизывал пальчики после лакомств гостепреимного парвусовского дома. Генрих Куно, этот человек энциклопедических познаний не только в области социологии и экономики, но и на поприще кулинарного искусства, Генрих Куно, в былые времена выходивший с кошелкой на базар, чтобы на какой-нибудь сверхурочный гонорар собственноручно купить жирнейшего гуся, — сам Генрих Куно, как некогда Фауст, говаривал за столом Парвуса: «Мгновенье, остановись, ты так прекрасно».


Шуб Д.Н. Политические деятели России (1850-ых—1920-ых гг.). Нью-Йорк, 1969.
{с. 235}
   А. Литвак, один из лидеров еврейского социал-демократического «Бунда», который после объявления войны застрял в Цюрихе, рассказывает о Радеке в своих воспоминаниях (...)
{с. 236}
   (...)«В Цюрихе был момент, — пишет он, — когда не только мне одному казалось, что Радек готов был активно содействовать официальной Австрии в осуществлении ее политических планов. Радек много рассказывал о Парвусе, по его словам очень способном человеке, но распущенном, нечистом на руку и нечестном с женщинами. Радек отлично знал его со всеми его недостатками, однако говорил о нем с большой теплотой. Даже о его недостатках он говорил добродушно, как говорят о недостатках человека, которого любят. Мне казалось, что причина этого теплого чувства к Парвусу была та, что в самом Радеке было много от Парвуса.
   Парвус состоял в близких сношениях с германским правительством. По словам Радека, даже с германской армией. Как служащий у Парвуса работал Ганецкий-Фюрстенберг, и я должен прибавить, что Радек близко стоял к обоим, к Парвусу и Ганецкому» (A. Литвак, Собрание сочинений (на идиш). Нью Йорк, 1945, стр. 245, 252, 256.).


Сравните с Zbyněk A. B. Zeman, Winfried B. Scharlau, Winfried B. Scharlau. The merchant of revolution: the life of Alexander Israel Helpland (Parvus) 1867-1924. London, Oxford University Press, 1965. Экз. на scribd
p. 156
   He [Radek] was fond on telling political anecdotes about Helfand in the Berne cafes, to any of the Russian exiles who cared to listen. Radek spun tales about Helfand's relations with Melenevski and the Ukrainian Union; even when he told of Helfand's affairs with women, or his dishonesty in financial matters, Radek did not really sound very disapproving. He may have felt that Helphand had realized a lot of what he himself was secretly desiring; his listeners certainly got the impression that there was in Radek a hipsch shtik — a good bit — of Helphand. 15
(...)
15 A. Litwak. Geklibene Schriftn (in Yiddish), New York, 1945, p.254.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment