Az Nevtelen (Az Nevtelen) wrote in ru_history,
Az Nevtelen
Az Nevtelen
ru_history

Category:

Р. Врага. После Сталина

Р. Врага. После Сталина. // Возрождение. Париж, 1953. №26, с. 193-196. 2-й экз.

{с. 193}
ПОСЛЕ СТАЛИНА.
[статья напечатана в редакционной рубрике "Дела и люди"]


   Странно, насколько мы все, даже самые стойкие антибольшевики, поддались влиянию советской пропаганды относительно "величия" и "исторического значения" Сталина. Биография Сталина не имеет тайны, история захвата им власти в точности известна. Он был настоящим диктатором, тираном, деспотом и, к тому же в нем ничего не было подлинно великого, тем менее — царственного. Он был изумительной посредственностью в умственном и духовном отношении, и в нем, как в фокусе, преломлялись все низкие животные инстинкты масс. Он был великим мастером опошления жизни, развенчивания идеалов, материализации всех духовных запросов. По нем и в самом деле будут сожалеть и плакать те, которые разучились жить свободной жизнью, забыли бороться за высшие идеалы, привыкли исполнять готовые решения, верить в простейшие, грубые и пошлые формулы. Сталин был подлинным ретрогра- {с. 194} дом, реакционером, фанатиком примитивизма, величайшим ненавистником человечества, который возомнил себя гением и спасителем мира. И вот, эта посредственность стала до такой степени неотъемлемым элементом нашего миросозерцания, нашего восприятия мировых вопросов что с ее исчезновением мы чувствуем себя потерянными в хаосе событий и фактов.
   Вместо большой радости, что исчез тиран, которому человечество и история никогда не забудут всего того страшного, что он сделал с людьми, с народами, что он сделал с верой в добро, с прогрессом, с самыми высокими идеалами — чувствуется во всеобщих настроениях какое-то сожаление, какое-то стыдливое стремление многое забыть, многое простить. Мы живем в ужасный век поклонения силе, и вот для всех поклонников силы — кто же, как не Сталин, является идеальным героем. Опасные настроения!
   С исчезновением Сталина оценка всего того, что происходит по ту сторону железного занавеса, стала еще труднее. Сталин, за долгие годы своей диктатуры, настолько убил все живое, все индивидуальное в партии, аппарате армии, что все эти вожди стали на себя непохожими до неузнаваемости. До сих пор мы их определяли в зависимости от их близости к Сталину. Но без Сталина они даже физически друг на друга похожи — все эти секретари, министры, директора, маршалы, генералы. Все коротконогие, пузатые, мордастые, с одинаковыми искусственными голосами, с одинаковыми жестами, говорящие на одном и том же, чуждом для человеческого слуха языке. И вот, эти сталинские роботы, сколоченные в атмосфере тупейшей посредственности, привыкшие только к исполнению — остались одни. Кто же из них будет Сталиным № 2? Никто!
   Не может быть второго Сталина среди сталинских сподвижников. Сталинская школа тем отличалась от школы других тиранов, что она полностью убила все свободы, не только правовые, общественные, но и свободу мысли, свободу инициативы, свободу духа. Тоска по этим свободам накоплялась в народных массах, в угнетаемом и эксплуатируемом человеке, но она совершенно исчезла во всем правящем аппарате.
   Волевых людей среди сталинцев — ни на партийных верхах, ни среди командования армии, ни в административном руководстве, ни в полиции — нет. Все они связаны и спаяны между собою больше, чем когда бы то ни было, одной идеей — идеей сохранения власти.
   Но зато еще больше углубляется пропасть между этой властью и народными массами. 19-й Съезд партии обнаружил противоречие между субъективным пониманием у советского правительства своих возможностей во внешней политике и тем отчаянным внутренним положением, которое обнаружилось чуть-ли не во всех областях внутренней советской жизни: культурной, социальной, экономической, а прежде всего в развале, коррупции и анархии всего советского партийно-государственного аппарата. Решено было найти выход в применении двух мер: усиления и еще большей централизации государственного тотализма и усиления милитаризации. И до и после съезда по Советскому Союзу прошла новая сильнейшая волна чисток и ликвидаций, новая волна террора, борьбы с вредительством, шпионажем, капиталистической диверсией.
{с. 195} Вынута была из-под спуда забытая, казалось, теория о "капиталистическом окружении". Борьба с "увлечением Западом", с "космополитизмом" проявилась в открытом анти-семитизме, как в полицейской мере полнейшей ликвидации всего того, что могло-бы служить народу связывающим звеном с окружающим миром. Огромная страна поставлена была почти на военное положение. Пропаганда ненависти перешла все логические границы. Создано было искусственное настроение почти осадного положения, которое оправдывало бы новую фазу террора. И вот, в самый разгар этих чисток, террора, перетасовок, под шум и грохот "национал-шовинистической" пропаганды возвеличания государства и "русского народа", под визг погромных лозунгов и призывов к еще более поспешной советизации сателлитских стран — умирает Сталин, который сам, лично, состряпал к 19-му Съезду нечто в роде политического завещания, указав на необходимость усиления государства, полного подчинения партии его интересам, окончательного закабаления крестьянства и усиления эксплуатации рабочих.
   Что это было такое — это политическое завещание? Желание спровоцировать войну? Боязнь перед Западом? Нет! — вовсе нет! Это была историческая необходимость, исходящая из того тупика, в который вогнали порабощенную большевизмом страну коммунизм и сталинская диктатура. Это была необходимость придать умирающему, обанкротившемуся режиму какую-то хотя бы видимость жизни, поставить страну на какие-то колеса и двинуть ее с места, лишь бы сохранить советскую систему, лишь бы сохранить власть.
   Диктатура личности, личности страшной своим отношением к человечеству, сменилась диктатурой коллектива, которого единственной опорой будет новый, забальзамированный труп на Красной площади.
   Маленков — не Сталин. Он не теоретик, углубляющий наследие Маркса-Энгельса-Ленина, он не "любимый вождь" мирового коммунизма и миролюбивого человечества, он не генеральный секретарь партии (которая, к тому же, практически не существует, слившись полностью с государственным аппаратом), он не генералиссимус советской армии. Он только обыкновенный премьер-министр, ограниченный в своей власти в трех важнейших ведомствах: внешней политики, государственной безопасности и вооруженных сил.
   Но конец Сталина и невозможность найти и поставить во главе советской машины другого Сталина отнюдь не означает, что большевизму пришел конец. Большевизм это не только Сталин. Это также тот огромный аппарат насилия, эксплуатации и террора, построенный за 35 лет, это не менее страшный аппарат внешней агрессии и большевицкого империализма, это развращенное мировоззрение рядовой бюрократии, это порочный оппортунизм и безидейность большинства советской интеллигенции, это карьеризм и стремление удержаться у власти миллионов сталинских выучеников, это — прежде всего — те советские агентуры и "пятые колонны", которые большевикам удалось построить на территории свободного мира. Если мир этого не поймет, если не сделает всех надлежащих выводов, если не поможет порабощенным народом разбить, как никак, ослабленных оков — то может оказаться, что Сталин в гробу будет для человечества еще страшнее, нежели был при жизни.
   Уже теперь, в течение нескольких дней со дня его смерти, на- {с. 196} чинают проникать в сознание склонного к опортунизму Запада две заведомо инспирируемые большевиками идеи:
— Советский Союз без Сталина это народная Россия, это обыкновенное государство, с которым можно и следует договориться:
— мировой коммунизм без Сталина будет иметь все возможности ревизионизма всех своих теоретических и тактических установок и не представляет больше опасности, как одно целое.
   Задачи анти-большевицкого фронта не облегчились, но еще больше осложнились. Затруднена прежде всего оценка положения. Углубятся противоречия в понимании большевицкой опасности на Западе. Произошла бы катастрофа, если бы эти противоречия возникли также и среди порабощенных народов и их политических представительств.
Р. Врага.





ПРИЛОЖЕНИЕ


Р. Врага. Катынское дело. // Возрождение. Париж, 1949. №5, с. 166-170.

{с. 168}
(...)
   Изследователи советской политики и советского быта обращают недостаточное внимание на те признаки трусости и неуверенности, которые — по моему — характеризуют и самого Сталина, и его подручных. Я не могу отказать себе в возможности передать здесь слышанный мною от совершенно достоверного лица очень характерный в этом отношении разсказ.
   Дело происходило в Москве, в Большом Театре, во время одного из многочисленных торжественных заседаний, в президиуме которого фигурировало, само собой разумеется, все политбюро со Сталиным во главе. Дипломатов, по обыкновению, поместили в крайней ложе первого яруса, придвигающейся вплоть к самой сцене. К началу заседания прибыл только один из послов и, не желая, по протокольным соображениям, садиться первым, подошел к самому барьеру. Как раз ближе всех к этой ложе — на разстоянии всего нескольких шагов — оказался сам Сталин. Вдруг Сталин, случайно повернувшись, увидел незнакомое для него лицо, с любопытством его разглядывающее. Сталин моментально вскочил и, согнувшись, едва ли что не на четвереньках, бежком перебрался на другой конец стола. Через несколько минут в ложу вошли два офицера НКВД, которые до конца заседания не сводили глаз со злополучного дипломата и его коллег. На другой день дипломатов перевели в другую ложу: самую дальнюю от сцены, по середине яруса.
   Это только правдивый анекдот, но он как нельзя более характеризует ту черту советской власти, которой проникнут весь большевицкий террор — трусость.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments