?

Log in

No account? Create an account
Вопросы истории
Из статьи акад. Покровского "Общественные науки в СССР за 10 лет" 
23-сент-2013 11:24 am
noimage
   Некоторые любопытные фрагменты из статьи акад. М.Н. Покровского Общественные науки в СССР за 10 лет. (Доклад на конференции марксистско-ленинских учреждений 22 марта 1928 г.). // Вестник Коммунистической Академии. М., 1928. № 2 (26), с. 3-30.
{с. 4}
   Касается он [доклад] не вообще наук, как вы знаете, а наук общественных, и тут является прежде всего вопрос: а есть ли какое-нибудь основание выделять общественные науки из общего потока научного развития, кроме, конечно, основания чисто академического и формального, что существуют особые обществоведческие дисциплины? (...) Конечно, закономерность общественных явлений не подлежит сомнению, и доказывать ее значит ломиться в открытые двери. Конечно, в этом смысле есть известное сходство между науками о природе и науками об обществе. Но между ними есть и довольно кардинальное различие, которое теперь приходится подчеркивать. Во всем научном развитии отражается развитие производительных сил, общественный строй и классовая борьба, но на различных группах дисциплин она отражается различно. (...)
{с. 5} (...)
Общественные науки тем отличаются от наук о природе, что они отражают в себе классовую борьбу совершенно непосредственно. Всякий эпизод классовой борьбы дает свое научное отражение в области обществоведения. Это очень крупное различие. (...) Возьмите, скажем, теорию Руссо. На ней до такой степени ясен отпечаток физиономии мелкого производителя в определенный момент его истории, накануне французской революции, как только можно пожелать. (...) Но возьмем настоящую "кафедральную" общественную науку, скажем, знаменитую историческую школу права, на которой пробовали воспитывать в университете наше поколение. Эта историческая школа права носит на себе до такой степени определенный отпечаток общественной реакции против французской революции, борьбы немецкого феодализма, умирающего, уже издыхающего, но отпихивающего от себя буржуазию, которая в форме французского рационализма шла на него,— как не надо больше. (...) Я в течение своей литературной деятельности так много толковал и своих учеников приучал толковать об отражениях классовой борьбы в русской исторической литературе и вообще в русской обществоведческой литературе, что об этом не не хочется говорить, потому что невольно то, что сам говорил 25 раз, кажется известным для всех, хотя я не уверен, что это так общеизвестно для всех, кроме меня и моего семинария. Все эти Чичерины, Кавелины, Ключевские, Чупровы, Петражицкие, все они непосредственно отразили определенную классовую борьбу, происходившую в течение XIX столетия в России, и, как я в одном месте выразился, история, писавшаяся этими господами, ничего иного, кроме {с. 6} политики, опрокинутой в прошлое, не представляет. Та общественная борьба, которая кипела в это время, борьба за и против крестьянства в 61 году, народническая революция в 70-х гг. и т.д. — все это находило себе непосредственное выражение в обществоведческой литературе, и нельзя себе представить себе этой литературы иначе, как на фоне классовй борьбы. Если мне возразят, что, значит, нет общественной науки, которая была бы в смысле своей точности адекватна астрономии, то отвечу, что это, несомненно, так. Общественная наука есть орудие классовой борьбы, но поскольку законы этой борьбы с такой же непреложностью вытекают из общих законов, как движение звезд вокруг солнца, постольку мы имеем совершенно определенную закономерность в этой борьбе, и эта закономерность может быть изучена. Всякая классовая борьба своего времени может быть изучена под углом зрения классовых соотношений. Вот подходя с этой точки зрения, мы открываем известную закономерность и в развитии обществоведческих идей, как у нас совершалось это развитие с конца XIX столетия, причем (как вы догадываетесь) по существу это будет борьба идеологий, т.е. оболочка классовой и политической борьбы, которая в то время происходила. (...)
{с. 8} (...)
   Итак, в 90-х годах XIX столетия мы имеем единый фронт, который можно назвать фронтом промышленного капитализма против феодализма. (...) Первоначально, первым своим ударом революция 1905 года отколола от единого антифеодального фронта довольно большую глыбу слева, но глыбу довольно пеструю по своему содержанию. В этой глыбе преобладающим элементом, конечно, были элементы мелкобуржуазные. Тут были меньшевики, тут были эсеры, тут были и некоторые большевики. (...)
{с. 9} (...)
   Если сама революция 1905 года произвела первый откол, откол этой большой неоформленной глыбы налево, то конец этой революции, разгром этой революции, начинает понемного раскалывать самую глыбу. (...)
   Суть процесса заключалась в том, что выявился известный определенный, очень твердый кусок пролетарского гранита, от которого постепенно отсыпались более рыхлые горные породы. Образование этого идеологического ядра я считаю чрезвычайно важным не только в истории нашего обществоведческого мышления, но я считаю его чрезвычайно важным и в истории самой Октябрьской революции.
   Если мы поставим вопрос, почему мы победили в 17 году и в следующих годах, то придется ответить: по двум основным причинам. Основных причин было две: с одной стороны — очень четка, твердо отчеканенная за это время идеология, а с другой стороны,— и вы, конечно, как марксисты переставите порядок,— образование революционного слоя рабочих, слоя, а не отдельных революционных одиночек-рабочих, которые были раньше. Это второе было, конечно, важнее первого. (...)
{с. 10} (...)
   Тут приходится отметить несколько характерных моментов. Первый момент это то, что уже после 5 года все живое идет исключительно из левого сектора. Все буржуазные общественные теории, исторические, юридические, экономические, которые командуют полем сражения в промежуток между 1-й и 2-й революциями, они все сложились иногда задолго, во всяком случае до первой революции. Об экономических говорить не приходится. Тут никаких новых слов совершенно не было. (...) Что касается права, то теория Петражицкого сложилась раньше 5 года. Что касается истории, тут мы имеем архаику еще более глубокую. (...) Все новые слова у них иссякли до пятого года. (...) И в одном только месте правого действительно шла живая работа. Это складывалась идеология русского империализма, особенно ярко представленная в семинарии проф. {с. 11} Гольдштейна, в тогдашнем Коммерческом институте, теперь Институте им. Плеханова. (...)
   Я возьму цифры, которые относятся к продукции двух университетов, Петербургского и Московского, притому ко всем наукам, не только к обществоведению. Но они все же характерны. В 1913 году мы имеем максимальную цифру продукции Петербургского университета 517 работ; в 1916 г. мы имеем 381 работу; еще рельефнее это видно на Московском университете. (...) Вы скажете, последние цифры носят на себе явные следы влияния войны. Конечно, влияние войны, но это влияние войны надо все-таки понять, в чем оно состояло. Не в том, что большое количество наших ученых по примеру своих германских и французских коллег пошли на фронт и там погибли. (...) В общем, наша академическая наука хорошо забронировалась от военной опасности. (...) За границей, особенно в Германии, (...) как раз война дала толчок к целому ряду научных работ и научных открытий. Только у нас этого не было. Почему? Подкладку этого вскрыл проф. Кареев в сборнике "Чего ждет Россия от войны". (...) В начале своей статьи он рассказывает, как было прежде до войны,— приходил он к столу, на котором разложены новые журналы, в библиотеке Петербургского университета, и находил там всегда какую-нибудь интересную новинку. А сейчас не только германских и австрийских журналов нет, но нет даже французских и английских, потому что их получали через немецких книгопродавцев. Таким образом, бедные русские ученые были лишены последнего источника вдохновения.
{с. 12} (...)
   Таким образом, в то время, как наша идеология сложилась в нечто очень крепкое, (...), буржуазная наука постепенна дряхлела (...) и, естественно, что в идеологической области она нам ничего противопоставить не могла. Вы скажете, тем не менее первые годы революции не отмечены никакими крупными нашими обществоведческими работами. (...) Вы скажете, в оправдание, в объяснение этому: была гражданская война, был голод, все это отвлекало. Товарищи, нет абсолютно никакой необходимости прятаться за войну и голод, ибо в этов время появляются две самых замечательных обществоведческих работы, какие видела русская обществоведческая литература за эти годы, несмотря на то, что эти работы не были диссертациями ни на какую степень. От них приходится датировать начало развития, в особенности от первой из этих работ, основной, от работы т. Ленина "Государство и революция". (...) Конечно, не рядом с Лениным, но, во всяком случае, как одно из новых слов того времени, я ставлю книгу Бухарина "Экономика переходного пе- {с. 13} риода". (...) Ленин показал, что политическую машину пролетариат не может взять в свои руки целиком, он должен ее разбить. Бухарин показал, что и хозяйство капитализма отнюдь не может быть усвоено пролетариатом просто, по Гильфердингу, учившему, что если пролетариат завладеет 6 крупнейшими банками в стране, то будет хозяином всего производства. Мы завладели тогда не 6 банками в России, а гораздо большим количеством, но, тем не менее, наш переворот сопровождался, и Бухарин показал, что он должен был сопровождаться, колоссальным понижением производительности, потому что нужно было конкретно, фактически разбить старую дисциплину труда для того, чтобы на ее место поставить новую дисциплину,— социалистическую дисциплину. (...)
{с. 14} (...)
   Наконец, тут же приходится назвать и третью книгу, которая появилась несколько позже, но которая входит, по-моему, в тот же цикл. Это книга Крицмана — "Героический период нашей революции". (...) Сейчас для нас важно только отметить, что первые три книги, вышедшие в это время,— работы, хотя и далеко неравноценные, но все три замечательные книги, (...), все они как раз концентрируются около попытки понять совершившийся грандиозный переворот. Тут мы имеем самое непосредственное внедрение классовой борьбы в обществоведение. Нужно было на самом ходе событий понять, что происходит, как происходит, к чему это ведет. (...)
{с. 15} (...)
Для меня как для конкретного человека,— исто- {с. 16} рия есть конкретная наука,— гораздо интереснее исследовать те исторические конкретные проблемы, которые встали после этих первых работ. В работах тт. Бухарина и Крицмана ставится вопрос о революции в международной плоскости. Для Бухарина революция была прежде всего международная революция, и для Крицмана наша революция побеждает прежде всего как международная революция. Именно так он и ставил вопрос о русской революции. "Для пролетарской революции созрел капиталистический мир, поэтому стала возможной русская пролетарская революция. Внутри же созревшего для революции общества она прорывается не там, где дальше всего зашло развитие экономики этого общества, а там, где дальше всего зашло развитие общественных противоречий, обуславливаемое не уровнем экономики данной части общества, а уровнем экономики этого общества в целом". (...)
Эта идея была поставлена таким образом, что наша пролетарская революция 17 года есть часть мировой социалистической революции, ее начало. (...) Но если мы перейдем в конкретную плоскость, то тут мы наткнемся на целый ряд, как выражался Ленин, деталей, деталей довольно неожиданных. (...) И вот, одной из таких "деталей" оказалось, что наша революция в течение очень долгого периода времени будет революцией в одной стране, но что в этой одной стране все-таки возможно настоящее социалистическое строительство. Ленин решил этот вопрос (...) именно в процесс борьбы за Брестский мир. (...) Пример за базу данную страну, тогда еще называвшуюся Россией, а не СССР, и попытаемся здесь строить. (...)
{с. 17} (...)
   Но есть вопросы, которые не решаются так просто. Один из таких вопросов поставлен т. Крицманом (...)
   Я не стану этого вопроса излагать перед вами и не стану утверждать, что он решен. Был у нас или не был самостоятельный русский империализм? Крицман и его направление, скажем Ронин, говорят, что никакого специфического русского империализма не было, а был французский и английский империализм,— подлинные слова Крицмана,— оперировавшие на территории бывшей Российской {с. 18} империи. Это подчеркивает характер нашей революции, как мировой революции. Или же, как утверждали другие,— Леонтьев, в последнее время Аркадий Сидоров,— был свой русский империализм, конечно, зачаточный, конечно, ублюдочный, далеко не развитой, но по существу аналогичный французскому империализму, германскому и английскому. Этим ставился вопрос о возможности у нас социалистической революции, вызванной, между прочим, и местными условиями. (...)
{с. 24} (...)
   Октябрьская революция очень сильно ударила по нашей старой буржуазной истории и, можно сказать, совершенно выбила ее из колеи. (...)
Но нашелся среди этого круга профессоров человек живой, искренний, откровенный, который прямо заявил в чем дело. Он сказал, что Октябрьская революция до корня разрушила теорию исторического материализма. Он утверждал, что после Октябрьской революции смешно говорить об историческом материализме. Раньше можно было воображать, что действительно не идеи правят миром, а двигают миром экономические факторы, развитие производительных сил. Но после того как большевики завладели властью и вырвали из-под этого профессора "производственную базу", которую он имел ранее в образе распространения своих учебников, после этого совершенно ясно стало, что дело идет не так, как требует теория исторического материализма, а совершенно иначе. У власти стала,— говорит он,— кучка лиц, которые явились из-за границы (я передаю вольно его слова) в рваных пиджаках, у которых не было никакой решительно материальной силы, а только сидела в голове с твердостью маньяка идея и была смелость к осуществлению это идеи. И осущест- {с. 25} вили. После этого рассказывайте, что в основе лежит развитие производительных сил, никаких решительно у них производительных сил не было. Голые почти люди пришли (смех), почти без штанов, и совершили такой переворот. И, заканчивает решительно Виппер этот свой "Кризис исторической науки": в настоящее время всякий разумный историк станет, конечно, не на материалистическую похороненную точку зрения, а на точку зрения идеалистическую. (...)

ПРИМЕЧАНИЕ

   Уже после написания поста обнаружилось, что хотя книга Виппера стала библиографической редкостью, фрагмент из нее был републикован и даже оцифрован, см.: Виппер Р. Состояния и события, массы и личности, интересы и идеи. (Из книги "Кризис исторической науки". Казань. Государственное изд-во. 1921. с. 3-14.) // Рубеж. Альманах социальных исследований. Казань, 1994. №5, с. 69-87. Нужно заметить, что рецензия Покровского на Виппера гораздо интересней самой книги Виппера, который эзоповым языком пытался предсказать будущее большевицкого режима. Вот как у Виппера выглядит описание ВОСР:
   А вот перед нашими глазами изумительный факт: количественно небольшая группа овладевает колоссальным государством, становится властью над громадной массой и перестраивает всю культурную и социальную жизнь сверху донизу. Согласно чему? - Своей идейной системе, своей абстракции, своей утопией земного рая, жившей до тех пор лишь в умах немногих экзальтированных романистов. Это ли не господство теорий над миром человеческих отношений! Еще острее наше впечатление от того контраста, который получается между поступками и убеждениями властителей современного момента. Они очень любили выставлять себя материалистами, смеяться над всякими идеологиями. Ведь никто иной, как именно они считали политические теории, философские системы и т.п. надстройкой, декорацией, тогда как все дело в фундаменте классовых интересов. А вот теперь они-то и отдаются увлечению своими идеями, они-то и не хотят считаться с реальными интересами, с вековыми привычками, стремясь дать место полету своего воображения, упиваясь блеском и стройностью своих мысленных чертежей.
   Своим примером они только показывают, как мы все вместе с ними заблуждались прежде, когда считали идею, теории чем-то производным, кабинетным, оранжерейным, когда сомневались в способности теорий действовать на воображение, когда думали, что идеи не способны управлять людьми! В результате важный поворот в наших исторических рассуждениях. Мы вынуждены обратить внимание на громадное воздействие идей, на творческую и разрушительную роль теорий в судьбах человечества.
This page was loaded ноя 13 2018, 12:50 am GMT.