Az Nevtelen (Az Nevtelen) wrote in ru_history,
Az Nevtelen
Az Nevtelen
ru_history

Categories:

Последний прокурор петроградской судебной палаты С.В. Карчевский о «деле большевиков»

Вышгородский А. (Шульц А.Э.). Последний прокурор петербургской судебной палаты о «деле большевиков». (От ревельского корреспондента «Сегодня»). // Сегодня. Рига, 1926. №56, 11 марта, с. 3-4.

   В газетах появились сообщения, что в Петербурге советская власть нашла дело Вр. Правительства о большевиках. По этому поводу ваш сотрудник имел беседу с ныне проживающим в Ревеле последним прокурором петербургской судебной палаты С.В. Карчевским. До революции Карчевский занимал пост прокурора саратовской судебной палаты; после революции министром юстиции Керенским он был назначен членом совета министерства юстиции, а когда Керенского на посту министра юстиции заменил Зарудный, Карчевскому был предложен ответственный в то время пост прокурора петербургской судебной палаты.
   — Я прежде всего хочу отметить, — начал свою беседу С.В. Карчевский, что найденное «дело», о котором шумит теперь вся печать, вовсе не является следственным делом о большевиках. По моему приказанию, все дело о большевиках велось в двух экземплярах под непосредственным моим наблюдением. Все протоколы допросов подписывались обвиняемыми на обоих экземплярах; весь материал, относящейся к этому делу, был также в двух экземплярах. Один экземпляр всего этого дела находился у судебного следователя по важнейшим делам Александрова, который вел это следствие, другой был в надежном месте у меня. Мне пришлось приказать вести это дело в двух экземплярах по той простой причине, что вся работа следствия велась под постоянным страхом возможного налета и ограбления следственного материала.
   После октябрьского переворота один экземпляр всего этого дела сейчас же попал в руки большевиков, а другой экземпляр, который был у меня, до сего времени спрятан в надежном месте и сохранился в неприкосновенности. Где он находится — известно только мне и моему секретарю. Найденное теперь большевиками «дело» есть, повидимому, не что иное, как переписка по этому вопросу разных чинов с министерством юстиции.
   — Скажите, Сергей Васильевич, кто возбудил дело против Ленина, Троцкого, Зиновьева и т.д. и когда оно было возбуждено?
   — Уголовное преследование против этих лиц было возбуждено первым революционным прокурором петербургской судебной палаты Переверзевым. Очень большое в то время нужно было проявить гражданское мужество и энергию, чтобы добиться возбуждения этого дела. Нужно вам сказать, что Временное правительство в подавляющем своем большинстве почти до самого конца своего существования смотрело на большевиков не как на враждебную силу, а как на меньшого брата, быть может, несколько резвого, шаловливого, но родственного. В этом было все несчастье, и это, конечно, отчасти было причиной торжества большевиков.
   Когда Переверзев занял пост министра юстиции, прокурором петербургской судебной палаты был назначен харьковский присяжный поверенный Каринский. Он всецело продолжал политику Переверзева и совершенно справедливо придавал делу о большевиках очень большое значение. Ошибкой Каринского, по моему мнению, было только то, что он все это дело разбил на несколько дел, назначив для каждого из них особую комиссию. Это чрезвычайно осложняло работу. Когда я занял пост прокурора петербургской судебной палаты, прежде всего я упразднил все эти комиссии, объединил все это по существу единое дело и сосредоточил его в руках одного судебного следователя по особо важным делам Александрова. Наблюдение за следствием я принял лично на себя.
   В это время уже были привлечены в качестве обвиняемых Ленин, Троцкий, Зиновьев и другие. Троцкий, Зиновьев и несколько других большевиков содержались уже под стражей, а Ленин разыскивался, при чем, к сожалению, в то время весь старый полицейский аппарат был разрушен, новый еще не создан и поэтому производство розыска было сопряжено с чрезвычайными трудностями. Делалось, конечно, все возможное, но, увы, без результата. Лично я придавал огромное значение аресту Ленина. Я понимал все значение и силу его и принимал все средства к уловлению этого осетра. Скажу правду, что Троцкого, Зиновьева, Луначарского и т.д. я тогда считал мелкой рыбешкой, которая без осетра Ленина не представляет собой интереса.
   Следственная работа все время, пока министром юстиции был Зарудный, шла полным ходом и благодаря поддержке министра, мне не трудно было уклоняться от удовлетворения ходатайств всевозможных делегаций об освобождении арестованных.
   — А кто же особенно хлопотал за арестованных большевиков?
   — Меня посещало безконечное количество делегаций. Эти делегации неизменно пытались повлиять на ход всего дела и постоянно требовали у меня освобождения арестованных большевиков. Я спокойно всегда выслушивал все эти делегации и так же спокойно, но твердо отказывал им в их просьбах. Мне казалось абсолютно невозможным изменять меру пресечения, и эту мою точку зрения всецело разделял генерал-прокурор, министр юстиции Зарудный. Помню, как сейчас, одну из делегаций, во главе которой стоял бывший присяжный поверенный К., перешедший уже тогда на сторону большевиков. Он также требовал «освобождения наших товарищей и вождей», причем после моего категорического отказа г. г. делегаты в этот раз пытались угрожать мне. Любопытная деталь: когда они приходили, мы здоровались за руку, но покидали меня всегда в гневе и уже не прощаясь...
   Между прочим, с одной из делегаций от совета рабочих депутатов был у меня соц.-рев. Гоц, ныне томящийся у большевиков в тюрьме. Обычно после посещения меня эти делегации направлялись к министру юстиции. По поводу этих ходатайств у меня неоднократно был разговор с министром, и он мне неизменно отвечал:
   — Я тебе верю и знаю, что без серьезного основания ты никого держать под стражей не будешь.
   С министром Зарудным я был на ты, так как мы были давно уже в близких приятельских отношениях.
   Не могу здесь не отметить одно маленькое, но очень характерное обстоятельство. Заняв пост прокурора петербургской судебной палаты, я впервые узнал об учреждении при министре юстиции особой контр-разведки. Во главе этого замечательного учреждения стоял лектор санскритского языка, но, к глубокому сожалению, я забыл фамилию этого господина [Н.Д. Миронов]. Эта полупочтенная личность обычно занималась безпробудным пьянством, а в период отрезвления производила обыски и сажала под стражу людей без всякого серьезного основания. Конечно, как только я узнавал о таких нелепых арестах, я тотчас же освобождал заключенных. Об этой пресловутой контр-разведке я лично докладывал министру, требуя ея уничтожения.
   — Да, да, я знаю и скоро освобожу тебя от этого типа, отвечал на мой доклад Зарудный.
   В один прекрасный день, между прочим, курьер докладывает мне, что меня хочет видеть некий прапорщик Афанасьев. Принимаю. Ко мне в кабинет входит очень изящный с бачками а ла Евгений Онегин офицер.
   — Разрешите, г. прокурор, представиться: прапорщик Афанасьев чин контр-разведки при министерстве юстиции.
   Я настораживаюсь. Очень конфиденциально Афанасьев сообщает мне, что он напал на след Ленина и не сегодня — завтра откроет его местожительство.
   — Очень хорошо, но что Вам угодно от меня?— спрашиваю я. — Затем, если Вы сообщаете это мне, как прокурору, благоволите подробно доложить мне все Ваши соображения по этому делу.
   Афанасьев мнется.
   — Я не хотел бы в данное время кому бы то ни было разсказывать детали. Я только хочу просить Вас дать мне удостоверение на право задержания Ленина, буде его я действительно найду.
   После минутного размышления я счел возможным выдать такое удостоверение, таксируя сего прапорщика, как обычного полицейского чиновника. Как известно, Ленин не был арестован, а прапорщика Афанасьева я больше никогда не видел. Очень скоро после этого министр Зарудный по моему настоянию уничтожил эту нелепую контр-разведку.
   Пока был министром юстиции Зарудный все дело шло благополучно, но когда Зарудный ушел и на его место был назначен московский присяжный поверенный Малянтович, обстоятельства скоро переменились. При Малянтовиче я все время сидел, как на вулкане. Придавая огромное значение делу о большевиках, зная, что у следствия есть уже неопровержимые доказательства того, что Ленин действует на германские деньги и что таким образом вся компания большевиков есть ничто иное, как банда предателей родины,— я все время очень опасался, как бы под влиянием давления совета рабочих и солдатских депутатов у меня не вырвали следствия.
   Увы, мои опасения были не напрасны. После посещения одной из делегаций совета министра Малянтовича, последний как то в разговоре со мной говорит:
   — А нельзя ли, Сергей Васильевич, изменить меру пресечения для Троцкого и Зиновьева?
   Твердо и категорически говорю министру, что нахожу абсолютно невозможным это сделать. При этом, видя недовольство Малянтовича, добавляю:
   — Предпишите и я, конечно, подчинюсь Вашему приказанию.
   Через некоторое время Малянтович создает особую комиссию только по вопросу о возможном изменении меры пресечения по отношению к арестованным большевикам. В эту комиссию входят, кроме министра, четыре товарища министра, директора департаментов, я и прокурор окружного суда. Доклад делал я. Меня энергично поддерживал товарищ министра Вальц (бывш. харьковский прис. пов.); он в очень резких выражениях возражал тем из членов комиссии, которые считали возможным освободить арестованных. Горячая речь Вальца произвела большое впечатление, и председатель комиссии министр Малянтович не счел даже возможным ставить этот вопрос на голосование. Как будто бы я победил. Но когда мы выходили из залы заседания, товарищ министра Вальц подошел ко мне и сказал:
   — «Сергей Васильевич, как ни печально, но дело Вы проиграли. Все равно, так или иначе, он их освободит».
   И действительно, очень скоро после этого разговора ко мне является товарищ прокурора Репнинский и сообщает, что по приказанию министра юстиции он освободил Троцкого и всю компанию...
   Случилось то, чего я опасался. Но против генерал-прокурора спорить не приходится. Что поделаешь, когда в то время Временное правительство в целом, и в частности министр юстиции Малянтович, считали необходимым «углублять революцию» и думали, что в этом отношении им помогут большевики... Уже незадолго до октябрьского переворота между Малянтовичем и Керенским, который тогда был премьер-министром, пробежала черная кошка. Керенский часто вызывал к себе по делам Малянтовича, и последнее время Малянтович неизменно брал меня с собой. Помню, когда в последней раз я был с Малянтовичем у Керенского в Зимнем Дворце, разговор шел о том, как бороться с образовавшимися повсюду большевицкими ячейками. На вопрос Керенского, обращенный ко мне, что делать, я ответил:
   — Нужно, чтобы Временное Правительство срочно издало декрет об объявлении большевиков врагами народа и о немедленном аресте их.
   Керенский ухватился за эту мысль. Но когда мы уходили из Зимнего Дворца, министр Малянтович безнадежпо сказал мне:
   — Ах, да он ничего этого не сделает.
   В ту же ночь я решил не ждать декрета, а собственной властью арестовать все большевицкие ячейки. Тотчас же ночью я приказал, чтобы все товарищи прокурора — их было в Петербурге свыше 40 человек — были на своих местах и ждали моих дальнейших приказаний. Через полчаса мне было доложено, что прокурорский надзор весь на ногах. Я сейчас же отправился к командующему военным округом полковнику Полковникову. На мою просьбу дать мне для производства обысков и арестов надежную воинскую часть, полковник Полковников ответил печально:
   — У меня надежных частей нет.
   Конечно, пришлось отказаться от мысли производить в эту же ночь аресты большевиков. Обещанный Керенским декрет об объявлении большевиков врагами народа, как Вы знаете, не появился. Малянтович был прав. Через несколько дней наступил октябрьский переворот. Около месяца — как это ни странно, я продолжал оставаться на посту прокурора судебной палаты при большевиках.
   В один прекрасный день, когда я прихожу в палату, застаю там красноармейцев. Меня не впустили. Затем получаю предписание от Стучки сдать дела палаты. Отказываюсь принять предписание. Последовал обыск, арест. Продержали меня только два дня. Снова требовали сдачи дел палаты и снова я отказывался это сделать, заявив, что не признаю новой власти. Грозили чрезвычайной комиссией, во главе которой тогда стоял кровожадный Козловский. Воспользовавшись тем, что я на свободе, я решил лучше скорее уехать из Петербурга. Тогда это не представлялось еще невозможным и я благополучно выехал в Финляндию.
   — Еще один последний вопрос: вам приходилось видеть и говорит с Троцким, Зиновьевым и другими арестованными большевиками? Как они вели себя во время следствия?
   — Нет, никого из них я не видал. Но судебный следователь по особо важным делам Александров мне неоднократно докладывал, что из всех арестованных недостойнее всего держал себя Троцкий. При всех допросах он всегда все отрицал и постоянно пытался доказать свою полную непричастность к делу большевиков.
   На этом окончилась моя беседа с последним до октябрьского переворота прокурором петербургской судебной палаты.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 76 comments