Az Nevtelen (Az Nevtelen) wrote in ru_history,
Az Nevtelen
Az Nevtelen
ru_history

Categories:

Михаил Бурштейн: Я работал на заводе «Красный Путиловец». I

Положение рабочих на советском заводе. Рассказ бывшего красного командира и путиловца М. Бурштейна, только что вырвавшегося из СССР и приехавшего к своему брату в Нью-Йорк. // Новое Русское Слово. Нью-Йорк, 1934. №7984, 07.12, с. 2.

   Я не теоретик, не ученый, даже не интеллигент. Я — простой рабочий, родившийся и воспитывавшийся в России и в Америку приехал я 6-го ноября 1934 г. Привез меня сюда мой брат, и я намерен здесь остаться. Обратно в Советскую Россию я не поеду!
   Так начинается рассказ еврейского путиловца М. Бурштейна в социалистическом «Форвартсе».

   На мою долю,— продолжает он,— выпало несчастье вариться в котле большевицкого режима. Я был на войне, я участвовал в гражданской войне. Я был «красным командиром», был ранен в боях, и знаки одной из ран так и остались на моем лице. Я с чистой совестью могу сказать, что ставил свою жизнь на карту в борьбе революционной России против контр-революционных армий, так как, будучи рабочим, я верил, что советский режим будет на самом деле режимом, при котором угнетенные рабочие будут дышать свободней.
   Я знаю, что вы, здесь в Америке, время от времени читаете о жизни в советской России. Некоторые описывают больше лучшую сторону жизни, другие — дурную сторону. Как бы там ни было, для гостя, приезжающего лишь на короткое время, является абсолютно невозможным присмотреться ко всему и охватить всю жизнь огромной страны. Необходимо быть своим, российским жителем, чтобы иметь возможность не только видеть, но и чувствовать ее жизнь.
   По профессии я рабочий—металлист, и работал я на заводе «Красный Путиловец», на котором занято более 30000 человек.
   На этом заводе есть рабочие, получающие не больше сорока рублей в месяц. Я был уже специалистом в моем ремесле, квалифицированным рабочим, и мое жалованье доходило до 300 рублей в месяц. Это довольно большая сумма. Немногие рабочие получают такое большое жалованье. Впрочем, на американские деньги это не больше шести долларов в месяц.
   Не думайте, что, когда советский квалифицированный рабочий получает 300 рублей в месяц, они имеет их и может делать с ними, что ему заблагоразсудится? Ничего подобного. Во-первых, он должен отдать из этой суммы 25 рублей в месяц правительству. Это не значит, что у него эти деньги просто забирают. Боже упаси! Это значит, что у него «занимают» их. Он таким образом участвует в подписке на внутренний заем. Правительство,— объясняют рабочему,— вынуждено прибегать к таким внутренним займам, так как заграницей не дают кредитов СССР. Долг каждого рабочего поэтому — отдать часть своего заработка правительству. Но не ждут, однако, пока рабочий сам даст, а забирают у него, не спрашивая, хочет ли он дать или нет.
   Это то, что в советской России называют «принудительной добровольностью». Пусть только рабочий попробует отказаться от этого, или протестовать против вычетов на внутренний заем. Его немедленно прогонят из завода или фабрики. Он будет лишен всех «привилегий». А иногда он может расплатиться еще дороже: его арестовывают как контрреволюционера.
   Кроме этого, у советского рабочего вычитывают от пяти до десяти рублей в месяц на разные союзы, даже, если он не состоит там членом. А после этого он вынужден жертвовать на МОПР, организацию для защиты политических арестованных в капиталистических странах.
   После МОПР-а идет «Безбожник», потом — «Осовиахим», «Друг дитяти», «Смычка города с деревней», «Технизация деревни», «Общество содействия авиации», «Общественная охрана материнства», «Технизация армии», «Кубуч» (Комитет улучшения быта учащихся) и еще и еще... На все эти организации нужно жертвовать. Хочешь-не-хочешь — высчитывают из заработков. У рабочего, получавшего, скажем, 300 рублей в месяц, высчитывают не менее 75 рублей в месяц. Из остающейся суммы (225 руб.) рабочий отдает за квартиру, состоящую из одной комнаты, 25 рублей. Но это еще не все. Около 15 руб. он еще должен отдать Домкому, 25 руб. в месяц за освещение и отопление. Остается у него на жизнь не больше 160 руб.
   Хлеба рабочий получает два фунта в день, по книжке. Это обходится ему в 30 руб. в месяц. На работу он едет на трамвае, к заводу ведь далеко, и это стоит ему 15 руб. в месяц. Обеды в заводской столовке отнимают у него еще около 40 руб. в месяц. Эти обеды такие, что в рот их нельзя брать. Они состоят из вареной капусты и пшенной каши, или картофеля, без жиров. Выдают их рабочим по книжке, и, если кто-нибудь из них остается голодным и хотел бы получить еще обед по книжке, ему не дадут.
   Ужин также можно получить в столовке. Он ничем не отличается от обеда. Стоит это тридцать рублей в месяц. Из 300 руб. таким образом у рабочего остается 60 руб. — на махорку, или папиросы, на одежду, на починку сапог, на стирку белья, на покупку разных необходимых для дома вещей и на то, чтобы хоть раз в месяц пойти в баню. Если ему удается сэкономить как-нибудь на курении или другом, он может себе позволить иногда «роскошь», прикупить в течение месяца два-три кило хлеба за три рубля, а иногда даже фунт масла за 15 руб.
   Это в сухих цифрах говорит о положении рабочего в советской России: о том, как он живет, что он ест, и как он сводит концы с концами.
   И не забудьте, что я говорю о квалифицированном рабочем, получающем такой высокий оклад, как 300 руб. в месяц. Из этого нетрудно себе представить, как живут те рабочие, которые зарабатывают меньше. Их положение в тысячу раз хуже. На заводе «Красный Путиловец» в Ленинграде я видел рабочих, зарабатывающих не больше 40 рублей в месяц. Как они живут, как сводят концы с концами — один только Бог знает. Сорок рублей в месяц — меньше одного американского доллара! Можете ли себе представить, чтобы в Америке допустили такую эксплуатацию — платить рабочему меньше доллара в месяц?
   Не забудьте также, что приведенные мною цифры касаются расходов на жизнь одного человека, не женатого или семейного.

   Беда в том, что в советской России теория — одно дело, а практика — другое. По заборной книжке такой путиловец, каким я был, должен получать два фунта хлеба в день, фунт крупы в месяц, фунт с четвертью сахару и восьмушку чаю в месяц, два фунта мяса каждые четыре недели, пять фунтов картофеля в месяц и полфунта растительного масла в месяц. Так на самом деле записано в заборной книжке у рабочего, и поэтому каждый коммунист может доказать иностранному туристу, что рабочий в советской России получает достаточно пищи и ему не приходится жить впроголодь. Коммунист доказывает это цифрами. На бумаге это так, а в действительности — нет.
   Единственное, что рабочие «Красного Путиловца» получали полностью, был хлеб. С другими же продуктами дело обстояло иначе. Сахар мы получали не больше раза в два месяца, чай — раз в три месяца, мясо — раз в три месяца, картофель — раз в восемь недель, растительное масло — раз в полгода, крупу — раз в два месяца. В заборной книжке все записано, но не выдают.
   Протестовать против этого нельзя. Рабочий не должен говорить, что он недоволен, что его обижают. И если когда-нибудь он набирается смелости и поднимает свой протестующий голос, то ему позавидовать нельзя. На всех заводах и фабриках имеются на каждом шагу шпионы.
   Иногда они — чины ОГПУ, а иногда — просто рабочие, которых заставляет к этому борьба за лишний кусок хлеба. До такого положения довели рабочего в стране, где так много говорят и пишут о солидарности и единстве рабочего класса.

   На «Красном Путиловце» жалованье рабочим выплачивается неаккуратно. Иногда запаздывают выплатой на несколько дней, а иногда на несколько недель. Теперь, кажется, в этом отношении там лучше.
   Я помню такой случай:
   В течение продолжительного времени нам выплачивали жалованье раз в два месяца. Положение наше было ужасное. Тяжело было жить, когда платили жалованье аккуратно, а тут дело было в 1932 году, когда многие необходимые продукты нельзя было достать и за деньги. Русские рабочие, старые токари металлисты, стояли за работой голодные и изнуренные. Пот лился с лиц. Они тяжело дышали возле своих машин, и тут и там послышались замечания рабочих, что «так нехорошо, очень нехорошо», что невозможно работать на голодный желудок. И тогда один, старый русский рабочий, закричал во весь голос:
   «Но это невозможно, больше выдержать нельзя. Даже Путилов, бывший наш хозяин — он с нас десять шкур драл, но деньги он нам платил аккуратно. Попробовал бы он не платить в срок, мы бы забастовали. А теперь, при рабоче-крестьянском государстве — что-ж это в самом деле такое?!»
   Скоро и у других рабочих развязались языки. Один во весь голос закричал, что это «стало невыносимо», другой — что «так не должно быть», а третий — что «нельзя молчать».
   Говорили все. Все горячились. Так прошел день, другой. И однажды утром на «Красном Путиловце» рабочие тихонько друг другу рассказывали, что «того рабочего нет на работе, другого рабочего нет» и стали называть имена отсутствующих. Оказалось, что не досчитались 80 рабочих. Больше их уже не видели на заводе.
   Позже от родных этих рабочих узнали, что ночью их увезли куда-то, и судьба их неизвестна.
   ОГПУ на «Красном Путиловце» было на страже и сурово рассчиталось с рабочими за такое страшное «преступление», как выражение недовольства по поводу неаккуратной выплаты заработной платы.

День жизни рабочего советской России. // Новое Русское Слово. Нью-Йорк, 1934. №7990, 13.12, с. 2-3.

   Чтобы представить себе ясную картину того, как рабочему живется в советской России, нужно взять его день жизни: как начинается у него утро, как у него проходит день и как он заканчивается.
   И я это берусь сейчас сделать — пишет в «Форвертсе» М. Бурштейн,— путиловец, перебравшийся недавно в Соединенные Штаты из советского «рая».— Я возьму день своей жизни, и это будет образцом для жизни рабочего на огромном советском заводе «Красный Путиловец».
   В 5 часов утра я встаю и начинаю торопиться, несмотря на то, что на работе мне нужно быть лишь через три часа. Я в первой смене и начинаю работать в 8.
   Почему я встаю так рано и почему мне приходится так спешить — об этом вы сейчас услышите.
   Я тороплюсь, спешу, из кожи лезу вон, напяливаю на себя одежду, представляющую собою на самом деле лишь лохмотья, которые давно следовало бы выбросить, и бегу к водопроводному крану, чтобы немного обмыться.
   Но из этого крана вода не идет!
   Я поворачиваю его туда-сюда, трясу — быть может, из него потечет хоть немного воды. Но напрасны все мои усилия — ни одна капля воды не выходит из этого заржавленного крана. И так это в большинстве домов, как старых, так и новых, ибо они запущены, и, когда что-нибудь испортится, проходят месяцы, пока починят это.
   Во рту у меня сухо и горько; язык прилипает к небу, и я чувствую, что мне необходимо прополоскать рот и горло, но что можно сделать, когда из крана вода так и не течет?
   О кусочке мыла нечего уже и говорить. Это в советской России — большая редкость. Мыло стоит очень дорого, и к тому же приходится часами стоять в очереди, чтобы получить его. И когда получают его и начинают им умываться, то оно не моет, не дает пены, ибо сделано из каких-то материалов, не содержащих в себе никаких жиров. Оно — как камень, не снимает грязи, а от горячей воды оно расползается, как мел.
   Умылся или не умылся, но кушать я хочу. Под ложечкой сосет, и я знаю, что мне предстоит тяжелый день работы, но есть нечего. Если остался у меня кусочек сухого, черствого вчерашнего хлеба, то я съедаю его, и это — мой завтрак.
   Ни стакана чаю или кофе, ни чего-нибудь другого, лишь сухой кусочек хлеба!
   Покончив с «завтраком», я мчусь во весь дух к трамваю. Тут начинается настоящая беда. Все вагоны трамвая битком набиты, не только яблоку — булавке негде упасть. Люди висят на ступеньках, на окнах, на стенках и решительно на всем, за что только можно ухватиться. Лезут даже на крыши. Держатся друг за друга, лезут друг на друга, наступают друг другу на ноги. Каждый трамвай так обвешан кругом людьми, что, кажется, вот-вот, одно неосторожное движение, и они начнут падать и весь путь по обеим сторонам покроется горами грязных, неумытых людей, которые не в состоянии подняться.
   «Сосиски» — так зовут в советской России трамвайных пассажиров, и это точно. Висящие по обеим сторонам трамвая люди на самом деле похожи на сосисок.
   А внутри, в трамвае, теснота и зловоние. Грязно и душно, и, когда стоишь, стиснутый между двух невыспавшихся людей в порванной и залатанной одежде, волей-неволей думаешь о том, что нужно быть осторожным, так как большинство этих пассажиров-чернорабочих полны вшами. Сердиться на них за это нельзя. Ибо нельзя так относиться к нам, советским рабочим, когда знаешь, что у нас нет достаточно белья для перемены и что мы не можем часто купаться, так как у нас нет ванн и даже из водопроводных кранов не всегда идет вода!
   Не раз мне приходилось ждать час, пока мне наконец удавалось вскочить на ступеньку трамвая, или ухватиться за кого-то и поехать. Не раз я, как и многие другие, рисковал своей жизнью, чтобы попасть на работу вовремя. Приходится так делать, ибо, когда опоздаешь на десять минут, тебя оштрафовывают. Иногда совершенно не пускают на работу и записывают на меня прогул. А за два-три прогула накладывают еще больший штраф, а иногда и увольняют с завода. Это значит, что я лишаюсь заборной книжке и всех других «привилегий», которые полагаются мне как рабочему.
   Не помогают никакие уважительные причины моего опоздания из-за трамвая. Они не принимаются во внимание. Пусть рабочий встает на пять часов раньше, пусть он совершенно не спит, лишь бы он являлся ежедневно на работу вовремя!
   «Начальство» ничего не хочет знать...
   У нас, рабочих, которые ехали ежедневно на работу и с работы, трамвай получил прозвище «мясорубки». Это название мы ему дали за частые несчастные случаи на нем.
   Советские трамваи режут людей, как баранов. Произошло на нем много несчастных случаев. Много людей погибло, многие остались на всю жизнь калеками. Но советские газеты об этом ничего не пишут.
   В 1932 г. возле Путиловского завода произошла катастрофа, во время которой погибло 185 рабочих. Произошла эта катастрофа при следующих обстоятельствах.
   Зимним утром, около 6 часов, в трамвае, состоявшем из трех вагонов, на Путиловский завод ехали рабочие. Было еще темно, и на полотне железнодорожной ветки, перерезывавшей трамвайный путь, маневрировал поезд. Трамвайные вагоны были битком набиты рабочими. Висели, по обыкновению, рабочие на ступеньках, площадках и на крышах.
   Машинист паровоза в темноте не заметил мчавшегося трамвая. Вагоновожатый трамвая не видел поезда, и на перекрестке поезд наскочил на трамвай со страшной силой. 185 рабочих были убиты на месте!
   Горы человеческих трупов лежали на рельсах... Кровавый ужас! Из-под вагонов вытаскивали мертвых и искалеченных людей.
   Сообщили ли советские газеты об этой катастрофе? Ничего подобного! В августе 1933 г. пароход, на котором совершали экскурсию по Волге 460 рабочих, наскочил на другой пароход и затонул. В 1927 г. пароход «Буревестник» вез несколько сот рабочих из Ленинграда в Кронштадт. В темноте при проходе через канал «Буревестник» наскочил на дамбу и затонул. Сколько людей при этом погибло и сколько было спасено — так и не узнали. Только родственники погибших узнают, обычно, о таких катастрофах. То же самое и с жертвами «мясорубки».

   Я мог бы привести много других фактов и несчастных случаев, стоивших жизни рабочим. Но лучше вернусь к тому, что начал рассказывать,— к описанию дня жизни рабочего в советской России.
   Выбравшись еле живым из трамвая, я бегу на завод и становлюсь на работу в той же одежде, которую я набросил на себя, когда встал. Другой одежды у меня нет, ибо, когда нужно достать другой костюм, необходимо на это специальное разрешение. А позволить себе такую роскошь, как костюм, можно себе очень редко: он стоит очень дорого. Я стою у машины, и пот льется с меня ручьями. Я должен спешить, я должен работать сверх сил своих, так как у нас, в советской России, работают сдельно, и, если я получаю триста рублей в месяц, я должен сделать очень много работы. В противном случае, мне сделают такой расчет, что потом мне не хватит даже на кусок хлеба и нельзя будет свести концы с концами...
   И, когда я говорю «свести концы с концами», я подразумеваю это с точки зрения советского рабочего, который не знает лучшего. Если бы к нам приехал американский рабочий, и его поставили бы работать за нашу плату и наш паек, он сбежал бы! И если ему не с чем будет бежать обратно в Америку, он будет проклинать тот день, когда он к нам приехал.
   В советской России имеется много американских и германских рабочих-коммунистов. Они приехали туда «строить социализм». Но им платят не советскими рублями, которые ничего не стоят, а американскими долларами. Кроме того, им выдают какие угодно пищевые продукты. Их положение в советской России, поэтому, лучше положения советских рабочих. Им предоставлено больше удобств и выгод. Но даже это их не может удовлетворить. Им очень трудно приспособиться к советским условиям, и многие из них возвращаются домой.
   Наилучшее доказательство этому дает Путиловский завод, где я работал. На этом заводе работало около 400 иностранных рабочих-коммунистов или коммунистически настроенных. Большинство из них разбежалось по домам, и осталось не больше 25-ти. Если эти 25 не бежали, то лишь оттого, что у них нет возможности это сделать.
   Но к моему рассказу о дне жизни рабочего.

   Стою вот я у машины, вспотевший, и выбиваюсь из сил. Воздух тяжелый — на заводе грязно. Трудно работать на наших советских фабриках. Несмотря на всю индустриализацию, оне все еще страшно отстают технически. Самого нужного очень часто там нет. Изголодавшиеся и изнеможенные работаем мы, и ни для кого не новость, когда то тут, то там у машины падает от голода и изнурения рабочий.
   В 12 часов нам дают полчаса на обед. Начинается страшная суматоха, которую трудно передать словами. Все бегут в столовку, чтобы достать там немного бурды с капустой и гречневой каши. Толкаются, суетятся, всякий норовит оказаться одним из первых в очереди. Вы можете себе представить, какая суматоха поднимается, когда несколько сот человек бросаются к очереди, чтобы достать чего-нибудь покушать, и на это есть всего полчаса!
   Многие остаются совершенно без еды и блуждают по столовке. А в это время там появляется присланный агитпроп (агитатор-пропагандист). Он становится в позу и произносит речь о «великих достижениях» советского правительства в области промышленности, о кризисе в других странах, и заканчивает тем, что в «в то время, когда там, в этих странах, ходят без работы миллионы рабочих, у нас, в Советском Союзе, безработицы нет никакой...»
   Он говорит, говорит, а вокруг него стоят рабочие — голодные, изнуренные. И что они думают при этом — не берусь сказать...
   Покончив с «обедом», мы становимся снова на работу у машин и так работаем мы до четырех часов.
   После работы мы хотим умыться перед тем, как отправиться домой. Но очень часто случается, что на заводе нет воды. И опять остаешься грязным.

   Официально в советской России рабочий день — семь или восемь часов. Но это официально. После работы нас задерживают на заводском митинге. На этом митинге нас опять пичкают речами «об индустриальных достижениях советской власти», о быстрых темпах и о том, что «необходимо догнать и перегнать Америку в области техники»...
   Летом нас гонят после работы на огороды и поля. Нам обещают, что, когда там «выростет», нам выдадут по пуду, а может быть, по два пуда картофеля, или капусты... Обещание остается обещанием. Я сам неоднократно работал на огородах, но ни разу не получил даже и одного фунта капусты за это. Всякий раз, когда наступал момент для уплаты картофелем или капустой, нам говорили, что урожай не удался — «не выросло». Или — расхитили...
   Я должен признать, что многие рабочие в советской России воруют с огородов. Но делают они это потому что изголодались. Рабочий украдет пару картошек или кочан капусты, чтобы утолить свой голод, или «полакомиться». Такие вещи, как картофель и капуста, ведь, клад.
   Хочу остановиться на том, как мы возвращаемся с работы домой.
   Перед тем, как выпустить нас из завода, нас тщательно обыскивают и выворачивают у нас все карманы. При этом я должен опять заметить, что у многих рабочих находят-таки при обыске в карманах вещи, которые они забирают на заводе. Но это опять-таки не значит, что у советского рабочего — слабость к воровству. Нет. Но что он собственно забирает? Пару гвоздей, винт, гайку, кусочек железа. Ему это нужно, он хочет дома у себя починить стол, стул или дверь. Купить эти вещи не может, так как не всегда их можно достать. Это тяжелая жизнь, которая заставляет иногда рабочего в советской России украсть мелкие вещи с завода или фабрики. Нужда заставляет...
   Наконец, «Красный Путиловец» после 8 часов тяжелого труда «выплюнул» нас на улицы. Мы еле волочим ноги. Лица у нас почерневшие, на душе тяжело, силы истощены. Слышится чей-то голос:
   — И это мы, хозяева завода... «Красный Путиловец» — наш...
   Говорит это рабочий с желчью и злобой. И когда присматриваешься к серой и грязной массе измученных и изнуренных рабочих, похожих на скелеты, то чувствуешь всю желчность, горькую насмешку этих фраз. Они звучат странно и вызывают глубокую боль: «Мы, рабочие, хозяева завода!»...
   Хозяева, которых гонят на работу, как рабов... у которых еле душа в теле, которые считают для себя счастьем достать где-нибудь картофелину или качан капусты!..
   Нас «выплюнули» через одни ворота «Красного Путиловца». А через другие ворота выезжают в дорогих автомобилях члены завкома и другое «начальство». У них лица свежие, гладко выбритые. Они не голодны. Один взгляд на них, и можно сейчас узнать, что это — люди сытые и довольные.
   Разница резко бросается в глаза. И тогда рабочий делает замечание, указывая на них рукой:
   — Они — вот приказчики... Они, наши служащие!.. Мы — хозяева, а они — служащие!

   Покинув завод, я снова попадаю в «мясорубку». Еле живой попадаю домой. Но сейчас же должен бежать в кооператив, получать свои два фунта хлеба по заборной книжке. Это удается нелегко: я должен стоять в очереди. Без очередей у нас ничего не делается...
   Потом я должен бежать в столовую покушать. Не в какую-нибудь столовку, а в ту, к которой я приписан. Столовка эта далеко, и ехать приходится туда опять в «мясорубке». В столовке — опять становлюсь в очередь, чтобы получить свою небольшую порцию капусты и пшенной каши. Когда достаю это и сажусь за грязный стол, то так измучен, что не могу уже кушать: аппетит пропал... Силюсь и кушаю. Ведь нужно. Прихожу домой и, весь разбитый, бросаюсь в постель. Сплю, как убитый, и не вижу ни одного сна, который мог бы облегчить мне жизнь...
   Вот день жизни рабочего в советской России.
Tags: 1920-e, 1930-e, СССР
Subscribe

  • "князь иван"

    "Об одной группе нижегородских денег 1420-х гг. с именем князя Ивана" (название статьи, текст которой найти невозможно). О каком именно…

  • 90 лет назад в Мадриде

    90 лет назад, 14 апреля 1931 года король Испании Альфонсо XIII Бурбон после убедительной победы на прошедших двумя днями ранее общеиспанских…

  • Ю.А.Гагарин - документально-художественная композиция

    Оригинал здесь: Ю.А.Гагарин - документально-художественная композиция Ю.А.Гагарин - документально-художественная композиция с виниловой…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments

  • "князь иван"

    "Об одной группе нижегородских денег 1420-х гг. с именем князя Ивана" (название статьи, текст которой найти невозможно). О каком именно…

  • 90 лет назад в Мадриде

    90 лет назад, 14 апреля 1931 года король Испании Альфонсо XIII Бурбон после убедительной победы на прошедших двумя днями ранее общеиспанских…

  • Ю.А.Гагарин - документально-художественная композиция

    Оригинал здесь: Ю.А.Гагарин - документально-художественная композиция Ю.А.Гагарин - документально-художественная композиция с виниловой…